Знаком ли был цапок с одесским султаном

нЙИБЙМ вХМЗБЛПЧ. уВПТОЙЛ. уФБФШЙ, ТБУУЛБЪЩ, ОБВТПУЛЙ

Один из братьев, Асаел, был призван в Красную Армию и погиб И ещё говоришь, что "в г получила знак "Заслуженный учитель РФ"? .. Вообще-то цап на малороссийском - козел, соответственно цапок - козленок. Ну, а "одесский юмор", в большей степени раздут Жванецким. Пока была валюта, сначала за нефть, а потом кредиты, все отличной от нуля, простому гражданину тоже можно было попасть в такую очередь. Султан Крым-Гирей был захвачен большевиками и арестован в станице "Одесская", ячмень "Одесский", хлопчатник "Одесский-1". Двуглавый орел был геральдическим знаком и Перемышлянщины, в XII в. во .. щей Балтский и отчасти Савранский районы Одесской обл.; восточной, отграни С помощью тяпки {сапа, сапка, цапка, кепка и др.) Буковине бытовал особый головной убор засватанной девушки с султаном из ковы.

Словом, при более-менее неплохо написанном сюжете и языке, в котором запятые более-менее на своих местах - все равно заказуха даже если ее никто не заказывал явно Там и умные сюжетные ходы, и интересные персонажи, и беседы с философским подтекстом, но не заумные, и любовь Плюс инструкция, как стать настоящим правителем и как общаться с "чернью" Очень здорово, читайте, не пожалеете. Кстати, у автора есть инста www. Жаль что так обрывается расказздесь бы ещё 2 части не помешало Рейтинг: Бродяга Космическая фантастика в плане активных действий поживее "охотника",вот только ГГ симпатии не вызывает.

Из разговоров на эту тему в нью-йоркских салонах, как, впрочем, и в московских салонах, железно следует — вэй из мир! История — не лаборатория, экспериментов здесь не ставят: Однако нельзя сделать на практике — это не значит нельзя сделать в уме. Насчет Февраля никто, кажется, особенно не упирается: Душно было в России, уж до того душно, что достаточно бы Толстого, Щедрина, Достоевского, Чехова полистать и так бы захотелось революции, что дальше уж никак откладывать нельзя: А вот большевистский Октябрь, не будь евреев, случился бы в России или не случился?

Насчет большевистского Октября, который весь, с головы до хвоста, от антихриста, обстоит, повторяем, по-другому, ибо первыми антихристами, со времен еще Пилата, всегда были евреи. И вывод здесь сам в глаза лезет: И это не за годы — за века до того, как Герцен ударил в колокол, а Чернышевский стал звать Русь к топору. А чем занимались внуки и правнуки их, тож народные заступники, в короткие дни Октябрьской революции и в последовавшие за ней долгие годы братоубийственной гражданской войны? Однако, как повелось на Руси исстари, долг платежом красен: Не на жизнь — на смерть бились меж собой русские люди.

Здравствуй, СССР!: Интересные новости Newsland – комментарии, дискуссии и обсуждения новости.

И сам он, и однополчане его, и братья, и сыновья имели случай погулять еще да не разок с кровиночкой своею, восемнадцатым годком. И миллионы людей полегли в этой гульбе, особливо в кровяные е, от Гуляй-Поля до Соловков, от Соловков до Колымы. И все не для себя лично и не по своей прихоти али злой воле, а по письму от самого Ленина. Вот оно, это письмо от Ленина, как читал его вслух безграмотный красный генерал Павличенко: А что такое ГУЛАГ, это, почитай, каждому русскому человеку ведомо — не по себе, так по родичам своим, не по родичам, так по друзьям.

Да вернемся к Тимофею, Федору и Семену Курдюковым, вернемся к командарму Буденному, вернемся к красному генералу Павличенке и зададимся вопросом: Одно время он так и подписывался, как будто родовое его имя состоит из двух слов: И смотрел он на мир, этот талмудист, внук раввина, как может смотреть лишь еврей, для которого не только живые, но и покойные евреи — это кусок его души, и душа его рыдает, душа его исходит в экстазе на еврейском кладбище среди раввинских склепов и камней, на которых начертано языком Торы: Илия, сын Азриила, мозг, вступивший в единоборство с забвением.

Вольф, сын Илии, принц, похищенный у Торы на девятнадцатой весне. Иуда, сын Вольфа, раввин краковский и пражский. О смерть, о корыстолюбец, о жадный вор, отчего ты не пожалел нас хотя бы однажды?

73 героических дня. Хроника обороны Одессы в 1941 году (fb2)

Лютова и выступал в своих рассказах под личиной кандидата прав Петербургского университета, на каждом шагу выдает свое еврейство, хотя местами словарь его таков, как будто родился и всю жизнь свою провел он в Рязанской губернии. Однако кирпичи — это еще не здание, и словарь — это еще не язык, тем более не мышление человека, не стиль его видения мира. Они истерзаны враждующими армиями. А когда приехали на небо, подъесаул хватился последнего, пятого, штофа. Оказалось, забыли его на земле.

Тогда подъесаул заплакал о тщете своих усилий, а конь глядел на своего хозяина и прядал ушами. Потом вдруг хлопнул выстрел, пули нитями протянулись по дороге, на пригорок въезжала батарея поляков.

И вдруг тяжелая, как свинцовая печать на королевских документах Средневековья, последняя фраза рассказчика: Красные не убивали красных, белые — белых, поляки — поляков. Но все — и красные, и белые, и поляки — убивали евреев. И он действительно понимал все: А чувство древности — это чувство вечности: Какой смысл кричать о боли своей, о страданиях?

Тора не кричит, Тора говорит обо всем одним голосом, ибо пред лицом Его нет ни малого, ни большого, пред лицом Его все — едино. Но поляки не вняли молитвам еврея, и вот он лежит, мертвый, закинувшись навзничь. Глотка его вырвана, лицо разрублено пополам, синяя кровь лежит в его бороде, как кусок свинца.

Ну так что же, надо кричать об этом?

Еврейские партизаны

Но ему, рассказчику, чей дух настоян на Хумаше, кричать не пристало. Не надо быть большим мудрецом, чтобы понять: Но, даже не будучи мудрецом, можно понять и другое: Разве не одним голосом сказано: Разве не о тех же звездах и триппере говорит здесь Священное Писание!

Исаак Бабель был первый в русской литературе, кому открылось и дано было заговорить единым голосом о величайших актах истории и мгновенных, не видимых стороннему глазу уколах, от которых холодеет человеческое сердце или, напротив, делается еще горячее. И получился поразительный результат: Но писатель Бабель неизмеримо высоко поднялся над автором дневниковых записей — так высоко, как велела ему вековая мудрость его племени, которая говорила устами рабби Моталэ Брацлавского, последнего рабби из Чернобыльской династии: Бабель раздирал смехом завесу бытия — типично еврейское занятие.

  • Здравствуй, СССР!
  • Книга Памяти погибших и пропавших без вести в р-не д.Сутоки
  • Кафтаны и лапсердаки. Сыны и пасынки: писатели-евреи в русской литературе (fb2)

И в жестоком бою, охваченный не страхом, но гибельным восторгом, он кричал Грищуку на тачанке: А Грищук, нееврей, но селянский философ, выросший в окружении местечек, отвечал: Мы привыкли к бабелевским рассказам и полагаем их естественными до такой степени, что перестали уже удивляться: Когда умирает член партии красноармеец Брацлавский, последний сын рабби Моталэ, разве скорбит повествователь о смерти коммуниста Ильи Брацлавского? В горе своем он забывает уже о всякой осторожности, сбрасывает с себя обрыдлую маску кандидата прав Петербургского университета, и из нутра его, из вековых недр, рвется наружу сокровенное: Тут нет нужды объяснять, что за брат, по какой линии брат: Во дни египетского похода Наполеон ободрял своих солдат: Однако такова уж человеческая природа, и Наполеон, который тогда еще не был императором, но, безусловно, имел уже в своей голове мысли стать императором и, может быть, даже репетировал перед собой сцену, как он забирает из рук у папы римского корону и сам сажает ее себе на голову, был великолепный психолог и прекрасно понимал, какую власть над людьми имеет древность.

Ибо древность — это право на высший, Божий суд. С высоты сорока веков судит — не осуждает, но судит! Он обладал спокойным бесстрашием, не замечаемым им самим. А Конармия сыграла в победе этой революции такую роль, что до сих пор юные пионеры поют на своих слетах о коннице Буденного.

И вот великое чутье истории, которое Бабель унаследовал от своих предков, привело его не куда-нибудь, а именно в Конармию. Забвение не имеет власти только над летописцами. И сегодня, более полувека спустя, мы говорим: Будни русской революции Бабель представил в библейском слове и библейских красках. Говоря о Библии, я имею в виду Ветхий Завет, который начинает свое повествование с сотворения мира. Тора и Талмуд — плоть и кровь Бабеля.

Бабель был не единственный, кого дома понуждали в детстве изучать священные книги, но, Бог мой, сколько евреев, в их числе больших поэтов и писателей, отшатнулось, обретя независимость от отчего дома, не только от священных книг, но и вообще от своего племени!

Бабель не мог отшатнуться, Бабель не мог отречься от своего еврейства: И этот приговор стал приводиться в исполнение задолго до 15 мая года, Процесс умирания Бабеля-художника был долгий и мучительный. И не то причина, что события здесь уже не того масштаба — партия через уполномоченных реализует свой план поголовной коллективизации, но то, что летописец конармии, который и людей, и дела их обозревал с библейских высот, здесь в каждой строке то и дело сбивается с тона и никак не может определить для самого себя, с какой же точки следует ему вести свой обзор.

И прямая фальшь лежит, как говорили одесские евреи, всеми своими четырьмя лапками на каждом слове Гапы в ее разговоре с уполномоченным по коллективизации Ивашко: Сознавал ли Бабель уже тогда трагизм своего положения? Однако при всем своем знании французского языка — напомним, первые свои рассказы, мальчиком пятнадцати лет, Бабель написал по-французски — он не мог не задаться элементарным вопросом: На кусок хлеба, как он представлял себе, можно заработать за баранкой, таксистом.

Имеются сведения, что он сдавал и экзамен на шоферские права. Но, Боже мой, это перспектива для Бабеля — крутить, пусть даже в обожаемой Франции, в самом Париже, баранку, чтобы иметь на кусок хлеба?! Что пользы гадать сегодня, было бы ли для Бабеля лучше остаться тогда во Франции. Однако мы, не обладающие мудростью Екклесиаста, готовы помахать после драки кулаками. Ну, к этому можно помянуть еще Нобелевского лауреата Ивана Бунина, положенного во гроб в штопаном, с заплатами, костюме.

Можно помянуть еще Бориса Поплавского, поэта, художника, покончившего самоубийством, соседа Евгения Замятина по кладбищу в Тие.

Можно… Да нет, хватит и того: Бабель не захотел быть пришельцем в чужой стране. Бабель, уроженец Ханаана, как именовал тысячу лет назад теперешние земли по Днестру, Бугу и Днепру великий Саадия-гаон, предпочел остаться дома: Однако идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги.

73 героических дня. Хроника обороны Одессы в году (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

И вот мы опять задаемся вопросом: Когда девятилетнего сына его приняли в гимназию, еврейский маклер Эммануил Бабель устроил на радостях вечер. На этом вечере пели хасидские песни, состоявшие всего из трех слов. Пели долго, со множеством смешных интонаций. Но это еще не. Итак, спрашиваем мы опять: Да, отвечаем мы, была: Одесса вмещала в себя сотни местечек, Одесса была родным домом.

Одесса была в России. Так же, как были в России Галиция и Волынь со своими хасидами. И — о безжалостная ирония истории! В марте тридцать седьмого, выступая на пленуме ЦК, Сталин назвал поименно шесть врагов народа: В каждой паре был один еврей, один нееврей.

Отныне ко всеобщему сведению — urbi et orbi — вся многонациональная страна Советов была поделена на две главные части: Но, спрашиваем мы, разве началось это в тридцать седьмом году? Разве не разрывали на части Карла-Янкеля, которому только что миновал восьмой день, когда еврейским мальчикам делают обрезание, советская власть в лице его папы, кандидата в партию Овсея Белоцерковского, с одного, как говорили в местечках, боку, и его бабушка Брана Брутман, которой нужен был внук, чтоб она имела кому рассказать о Бааль-Шеме — великом исцелителе рабби Исраэле Бааль-Шем-Тове, положившем начало движению хасидут, с другого боку!

Разве борьба за имя мальчика — Карл, в честь основателя коммунизма Карла Маркса, или Янкель, в честь праотца нашего Иакова — не была роковой схваткой! Я сам закончил агрономический факультет Одесского сельскохозяйственного института, где все лекции, от первого до последнего слова, читали на идише. Теперь даже нельзя представить себе, что такое могло быть и какое это было удовольствие!

Что же я помню? Помню, как закрывались одна за другой еврейские школы в Одессе, хотя пол-Одессы составляли евреи; помню, как соседки в нашем доме убеждали друг друга: Помню, как еврейский Дом культуры, на Троицкой, в одном квартале от Еврейской улицы, переименованной в улицу Бебеля, переделали в областной клуб Аэрофлота и привезли туда биплан — тогдашний символ советского воздушного могущества.

Помню… ах, что говорить: Нотэ Лурье после того, как вместе с Ханааном Вайнерманом, Айзеком Губерманом и Ирмой Друкером, тоже писателями, вернулся после смерти Сталина с Колымы, чем дальше уходили годы, тем больше розовой краски добавлял в свои воспоминания о золотом времени для евреев, какое мы имели до войны.

Знал обо всем этом Бабель? Одесса не была исключением: В начале тридцатых годов Бабель совершил несколько поездок — на Украину и в Кабардино-Балкарию, к своему другу Беталу Калмыкову, одному из партийных хозяев тогдашнего Северного Кавказа. Либо со слезами на глазах, либо, чтобы друг не счел вас малодушным, проглотив слезы. Но без слез — видимых или невидимых, это уже не важно — не обошлось.

А вот у Оси все было не. Мало сказать, не так, как раз наоборот. Когда с Георгием Ивановым они проходили мимо дома, где прежде жили Осины тетя и дядя, друг заметил объявление о сдаче и спросил: Где ж они теперь живут? Ха… ха… А ты спроси, куда они переехали!. Осин друг беспомощно барахтался в догадках в поисках привычного, будничного объяснения исчезновения тети и дяди — раз не живут, где жили прежде, значит, переехали.

Но в том-то и дело, что в данном случае привычное, будничное, естественное не работало, ибо тетя и дядя померли, причем одновременно, не по причине старости, а прямо как в еврейском анекдоте — от какой-то дурацкой холеры. Рак, не дай Бог? Ой, я думал что-нибудь серьезное!

Ну, так я вас спрашиваю: Тем более еврею, который убежден, что смерть — это не начало чего-то нового не из здешнего мира, а последний акт жизни. Но, согласитесь, есть в этом все-таки что-то, мягко говоря, не будничное.

Такое впечатление, будто жизнь не жизнь, а так — не то театр, где каждый, лучше ли, хуже ли, просто актер, не то сон наяву, который, кроме видимого своего, лежащего на поверхности, смысла, имеет тайный, он же истинный, смысл. Еврейская каббала как раз учит, что все вещи, все идеи, в их числе цифры, числа, буквы, слова, образы, имеют свой сокровенный, подлинный смысл. Ося был каббалистом по натуре. Он втолковывал своей жене: Хотя стихи сочиняет он, Осип Мандельштам, но это только видимость: В поисках переходных ступеней между бесконечным и конечным каббалисты выработали сложную систему цифровой символики.

Однако цифра — кстати, само это слово не арабского, как обычно указывают в словарях, происхождения, а древнееврейского: Семь дней творения — это у всех в памяти. Семь дней недели — это у всех в быту. Но помним ли проклятие Господа: Но помним ли клятву Авраама Авимелеху: Мандельштам хотя и не был каббалистом по роду занятий, был, повторяем, каббалистом по натуре. Строго говоря, поэзия его — не вся, но большая ее часть — также представляет собою шифрованный материал, который сплошь да рядом выглядит в первом чтении прямой бессмыслицей, абракадаброй.

Между тем ключ к оде дан в ней самой: Не каменщик прямой, Не кровельщик, не корабельщик: Двурушник я, с двойной душой. И я теперь учу дневник Царапин грифельного лета, С прослойкой тьмы, с прослойкой света, И я хочу вложить персты В кремнистый путь из старой песни, Как в язву, заключая в стык Кремень с водой, с подковой перстень. Вот она, мечта поэта Мандельштама, каббалиста-шифровальщика, открываться в антитезах сознания и подсознания, дать выход своему конечному, единому Я в противоборстве сил и материи, и человеческого духа: Двойное бытие — это предначертано каждому еврею с колыбели.

Но реагируют на это евреи по-разному. Что одному под силу, что делает один играючи, то другому — камень на ногах. Приучась с детства к двойственности мира, в котором обретается еврей, к двойному смыслу вещей, слов, поступков, поэт Мандельштам всю жизнь несказанно мучим, томим был этим раздвоением и всячески норовил его преодолеть. Да будь оно проклято, это лоно!

И вообще, какое это лоно — это же хаос иудейский! А с точки зрения обывателей Российской империи — это просто обиталище жидов. А с точки зрения российских законников — это талмудическая и революционная зараза. И сколько ни устраивай им, пархатым, черту оседлости, вылезут, пролезут, просунут хвост, где голова не лезет.

И сколько ни ограничивай их в правах, все равно на других верхом сядут и еще гвалт на весь мир подымут: Но, повторяем, это с точки зрения обывателей и правителей империи. И сам царь Александр Третий — ах, как любил маленький Ося наблюдать его проезды! А с точки зрения евреев? А с точки зрения евреев, было плохо, так плохо, что дальше некуда. И евреи — не все, конечно, но столько, что дай Бог вам, как говорится, столько копеек на черный день!

Ученик знаменитого в Петербурге Тенишевского училища — кстати, несколькими годами позже там учился и сын члена Государственного совета Владимир Набоков — Ося Мандельштам, хотя регулярно приставлялись к нему французские гувернантки, понимал, поначалу даже не понимал, а чувствовал, что первый и главный признак русскости — это русский язык.

Сам по себе русский язык уже изымал его из презренного иудейского мира его курляндского папы. Правда, еврейский этот папа обеспечил своему сыну и право на проживание в царской столице, и дачу в Павловске, и место за партой в Тенишевском училище, и французских гувернанток — но что ж из того, коли не было у папы главного признака русскости: А у мамы — у мамы этот признак. На полке стоял материнский Пушкин в издании Исакова — неподдельный, неподложный признак русскости.

Не первая ли в роду дорвалась она до чистых и ясных русских звуков? Такой воспринимал Ося свою маму, и такой она осталась навсегда в его памяти. И конечно, нет никакого сомнения, что воспринимал он ее правильно. Кстати, и самого Осю воспринимал он не совсем так, как Ося воспринимал сам .